Время
Закат
Календарь
Календарь

Менахем Яглом: Я не верю в революцию

Менахем Яглом: Я не верю в революцию

Менахем Яглом – специалист по еврейским классическим текстам, в частности – по еврейской мистике. Исследует и преподает еврейскую премудрость; переводит, редактирует и издает еврейские книги на русском языке. Курирует серию «Библиотека еврейских текстов», публикуемую издательством «Книжники». Живет и работает в Иерусалиме.

Вы серьезно занимаетесь литературой, переводите. Когда проявилась Ваша страсть к чтению?

Это семейное увлечение, родом из детства. Важным женским делом в моей семье было отбирать у мужчин книги, которые те читали абсолютно везде — в ванной, в сортире, за столом. Не заразиться этой страстью было просто невозможно. А позднее, когда я уже научился читать на иврите, на меня изрядно повлияли чердаки московских синагог, заваленные грудами книг в человеческий рост и выше. Эти книги никто не трогал десятилетиями, и, конечно, у меня возникло невероятное желание их прочесть.

Какие книги оказали на Вашу жизнь самое большое влияние?

Вот так с ходу и не скажу. Таких книг очень много… Можно сказать, что на меня повлияли даже не отдельные книги, а целые жанры. Свое влияние оказала и русская литература, и европейская, и восточная. Не меньшее — всяческая философия, культурология и присно с ними. А вот среди еврейских книг одна все же стоит особняком. Это «Ликутей Моаран», собрание поучений раби Нахмана из Брацлава. Я нашел ее на чердаке синагоги совершенно случайно. На титульной странице было указано, что ее написал внук основателя хасидизма, Бааль Шем Това, а кто такой Бешт я уже знал. Притащил домой и начал читать. Тогда я впервые понял, как одна-единственная книга может поразить в самое сердце.

Р. Нахман дал мне не ответы, конечно, но путь, на котором казалось возможным разобраться с самыми мучительными вопросами бытия. Мне тогда казалось, что именно эти вопросы мешают мне жить по-настоящему, но до тех пор я не встречал не только ответов, но даже удовлетворительных попыток такие ответы найти. От «Ликутей Моаран» появилось ощущение прямого диалога с автором, позволяющего идти дальше, чувство непрерывного движения. Такого у меня не было никогда.

Многие родители в наше время интересуются, как привить детям любовь к чтению. Что посоветуете?

Только на собственном примере. В доме должно быть много книг – чем больше, тем лучше, и сами родители должны их читать. А еще – при всякой возможности читать с детьми, тоже, чем больше, тем лучше. Чтение — очень увлекательное занятие даже в сравнении с интернетом, мультиками и интерактивными играми. Дети легко переключаются на книги, если видят, что их родители получают от чтения удовольствие.

Очень важно познакомить ребенка с классическими детскими книжками, никакими не еврейскими — «Винни Пухом», «Алисой в Стране чудес» и так далее. Но и качественная еврейская детская литература в последнее время появляется, и в немалом количестве. Есть замечательная серия «Кешет» («Радуга»), которую выпускает издательство «Книжники», в «Гешарим» выходили очень хорошие еврейские детские книги. Если десять лет назад найти хорошую еврейскую книгу для ребенка было сложно, то сейчас в этом нет большой проблемы.

В каких проектах Вы сейчас заняты?

Вообще-то, важнейший еврейский проект – это изучение Торы, которое можно понимать достаточно широко. Им я и занимаюсь, при всякой возможности учусь сам и с другими… А самый главный из книжных проектов сегодня — это серия «Библиотека еврейских текстов», которая тоже выходит в издательстве «Книжники». Этот, пожалуй, первая в истории попытка перевести на русский язык хотя бы самые важные труды из так называемого «еврейского книжного шкафа»: Хумаш с комментариями, Мишну, труды Маймонида, «Эйн Яаков», разнообразные книги по хасидизму. Серия большая, в последнее время в ней выходит около десяти книг в год.

Когда проект только начинался, было сложно поверить в успех. Но он породил некую новую реальность. В начале работы мы с коллегами обсуждали, зачем мы делаем то, что делаем — ведь русский язык в качестве языка еврейства вроде как отмирает, а дальнейшая судьба русскоязычного еврейства не очень понятна. Нам казалось, что у этих книг попросту не будет читателя. Молодое поколение читает на иврите или хотя бы по-английски, а люди старшего возраста в таких книгах, вроде, не нуждаются. И мы нашли для себя два оправдания. Первое — мы создаем своего рода памятники, а литературные памятники остаются если не навсегда, то надолго, и живут, даже если их не читают. А второе – есть надежда на то, что книгам свойственно порождать читателей. Аудитория возникает тогда, когда есть что читать. Удивительным образом второе оправдание быстро доказало свою состоятельность. Аудитория возникла, с появлением новых изданий появляются читатели в самых разных городах мира, возникают какие-то кружки, которые, к примеру, читают кодекс Маймонида на русском. Книги начинают существовать сами по себе и создавать вокруг себя новую жизнь.

Что для Вас является самым сложным в процессе перевода классической еврейской литературы на русский язык?

Вообще-то, есть очень серьезная школа переводов на русский. Великие переводчики переводили самую разную литературу, западную и восточную, элитарную и общедоступную. У них можно научиться очень и очень многому. Но именно с еврейской книжностью все обстоит совсем не так хорошо. После замечательных изданий конца XIX – начала ХХ века случился семидесятилетний перерыв, и методику перевода еврейских текстов нашему поколению пришлось создавать практически заново. До последнего времени не было устоявшихся правил транслитерации, не существовало и последовательного терминологического словаря, позволявшего передавать по-русски понятия Талмуда, Галахи, философии и мистики. Сейчас у нас имеется инструментарий, который позволяет хоть как-то с этими текстами работать. При этом его приходится дорабатывать с каждой новой книгой и направлением. Наибольшую трудность составляют именно эти, базовые элементы, без которых попросту нельзя заниматься переводами.

Вы пришли к религии в советское время, не самое простое для верующих. Как это произошло?

Моя история достаточно нетипична, хотя со всеми это происходило по-разному. Уже с раннего возраста я осознавал существование Б-га и необходимость общения с ним. Опять же, это осознание тоже идет из семьи, при том, что мои родители были последовательными агностиками. Но в нашем доме всегда бывало много религиозных гостей, самых разных вероисповеданий, соответствующие темы обсуждались нередко, и я, не смущаясь, набрасывался на гостей с вопросами. Верующих евреев, правда, среди них практически не было. Примерно в одиннадцать лет я начал искать путь взаимодействия с Б-гом. Стал ходить по различным церквям и храмам Москвы, общаться с религиозными наставниками самых разных направлений — при желании это было несложно даже тогда.

Тогда же или чуть позже я стал учить иврит, чтобы читать Библию в оригинале. Был у меня двоюродный дядя из числа послевоенных сионистских романтиков, который не смог выехать в Израиль. Он прекрасно владел ивритом и начал меня учить, а заодно познакомил со своими друзьями, отказниками. Изучение святого языка и общение с отказниками в маленьких домашних сионистских кружках шло параллельно с религиозными поисками. Между собой эти два процесса абсолютно не пересекались.

В какой-то момент, когда мне было чуть больше тринадцати, я пришел посмотреть на хасидскую синагогу в Марьиной роще, которая тогда была совсем не такой, как сейчас. Там я и остался. И тогда обе линии моего поиска органично совместились. Путь был найден, а дальше нужно было его осваивать.

Что было самым тяжелым в образе жизни религиозного еврея в условиях советской действительности?

Не знаю… Самое сложное было и самым лучшим. А вообще, совместить эти миры было почти невозможно. Поэтому я по мере возможности отдалился от советской реальности, старался минимально с ней взаимодействовать. Каким-то образом я дотянул до восьмого класса, когда можно было уйти в школу рабочей молодежи, а дальше находил какие-то пути выживания на обочине общества. Вообще, сама система проявляла ко мне гораздо больший интерес, нежели я к ней. Пребывание в глубокой внутренней эмиграции было делом непростым, но в чем-то замечательным. Я думаю, что жил тогда намного лучше, чем большинство моих сверстников.

Советское время было непростым по причине ограничений, нынешнее – из-за избытка предложений, которые, среди прочего, отвлекают молодежь от своих корней. Можно ли вернуть в лоно народа ассимилированного молодого еврея, которому еврейский мир попросту не интересен?

Нужно его заинтересовать, это единственный способ. Беда в том, что в постсоветском мире на еврействе зачастую лежит налет второсортности — как культурной, так и религиозной. Если от этого налета избавиться, люди, в том числе и молодежь, начинают относиться к еврейской жизни совершенно иначе. Мне кажется, что насыщенная, «качественная» еврейская жизнь сейчас привлекает молодежь не меньше, чем когда-либо. Когда появляются интересные раввины, которым есть что сказать и показать на собственном примере, когда создаются высококачественные культурные программы, когда выходят хорошие книги, тогда молодежь из всего изобилия товаров, представленных сегодня в «духовном супермаркете», с радостью выбирает именно их.

Молодежь, которая возвращается к иудаизму, чаще всего выбирает брацлавское направление в хасидизме, учение рабби Нахмана. Как вы думаете, почему?

Ну, во-первых это не так. Люди, которые возвращаются к религии, приходят к иудаизму в самых разных его формах. У меня нет статистики, но я думаю, что тех, кто приходит к Хабаду, к традиционному «литовскому» иудаизму или к религиозному сионизму, заметно больше, чем тех, кто следует учению рабби Нахмана.

Но с брацлавским хасидизмом связан один удивительный феномен. Со времен рабби Нахмана (начало девятнадцатого века) и вплоть до межвоенной эпохи брацлавский хасидизм был, пожалуй, если не самым малочисленным, то заведомо самым гонимым и маргинальным среди хасидских дворов. Между первой и второй мировыми войнами наблюдались признаки возрождения, но практически все новообращенные брацлавские хасиды погибли в пламени Катастрофы [Холокосте — прим. И.Н.].

В начале пятидесятых годов во всем мире насчитывалось от силы полторы сотни брацлавских семей. И вдруг учение рабби Нахмана стало необычайно популярным в самых разных кругах — как среди истовых и религиозных, так и среди светских и просвещенных евреев. Мне кажется, не последнюю роль здесь сыграло невероятное обаяние личности рабби Нахмана. Оно ощущается и после его смерти. Брацлавская литература, как и сама традиция брацлавского хасидизма, предполагает глубокий личностный контакт с этим удивительным человеком. При недостатке духовных наставников, дающих ответы на актуальные вопросы современности, как среди живых, так и среди почивших, рабби Нахман привлекает к себе огромное внимание.

Кроме того, учение Брацлава показывает, как можно выжить в современном мире — абсурдном и бесчеловечном. Парадоксальные вопросы и не менее парадоксальные ответы раскрывают внутреннюю осмысленность самых невыносимых и трагических событий. Не последнюю роль играет и то, что Брацлав не имеет живого лидера — наставника, который говорит, что и как надо делать. Сегодня движение, называемое брацлавским хасидизмом, отличается невероятным разнообразием, ведь его последователи, пользующиеся «духовными инструментами» рабби Нахмана, обладают редкой в еврейском мире свободой творчества. У Брацлава есть очень мощный творческий потенциал. Сам рабби Нахман — творец высочайшего уровня, каких даже в еврейской истории было немного. Его учение — это приглашение к сотворчеству, именно поэтому брацлавский хасидизм привлекает, в первую очередь, людей творческих.

Как Вы прокомментируете результаты внеочередных выборов в Израиле?

Скрепя сердце. Я хоть и израильтянин, но аполитичный, о политике говорить не люблю.

Но в Израиле быть полностью аполитичным попросту невозможно. Результаты выборов, на мой взгляд, и хороши, и плохи. Хороши, потому что был выбран лучший вариант из множества плохих. Скажем так, из плохого и очень плохого израильтяне выбрали первый вариант.

Результаты плохи потому, что они продемонстрировали полное отсутствие альтернативы действующей власти и недееспособность левого лагеря, что, на мой взгляд, очень грустно.

Как Вы относитесь к российско-украинскому конфликту? Замечали ли вы в Израиле проявления этого конфликта?

Как к катастрофе. В Израиле я замечаю проявление этого конфликта постоянно. Я нередко общаюсь с русскоязычными израильтянами, для многих них этот конфликт важнее, чем война в Газе. Боюсь, что два важнейших события минувшего года — появление Исламского государства и российско-украинская война — свидетельствуют о том, что привычный мировой порядок, несмотря на все его недостатки, возможно, самый человечный в истории, безвозвратно закончился.

К сожалению, я не верю в революцию. Конечно, революции иногда приносят и благо, но всегда — ценой очень большой крови. То, что сейчас происходит на Ближнем Востоке и в Восточной Европе и есть в некотором смысле мировая революция, которая очень дорого обойдется всему человечеству.

Когда Вы говорите о событиях на Ближнем Востоке, Вы имеете в виду Сирию и Газу?

Я имею в виду Исламское государство, возникновение халифата. Я расцениваю его как огромную опасность. Европейской прессе и всему западному обществу не очень понятно, что на самом деле происходит. А это своего рода «прорыв инферно», в результате которого достаточно рациональный и гуманистический мир захватывает глубочайшая архаика, древняя мифология, коренящаяся в самых темных глубинах человеческого сознания. Для мусульман возникновение халифата – это не просто политическое событие, но реконструкция важнейшего исламского мифа, нечто апокалиптическое и запредельное.

Восточноевропейские события, вроде, не похожи на ближневосточные катаклизмы. Но война в Украине и метаморфозы российского общества происходят в результате прорыва тех же самых архаических эмоций, которые сметают все ранее существовавшие рациональные структуры. Таков, к сожалению, вектор общемирового развития. Большого оптимизма эти события у меня, естественно, не вызывают.

Община